Из дневников

… И я подумала, что вульгарно писать книгу, полную опровержений в адрес выисканных мною же самой оппонентов. Так же, как вульгарно спорить об искусстве. Разве созерцание оставляет место для споров? Есть вещи, которые, когда вспомнишь о них, вызывают огромную, щемящую тоску. Наверное, по тому величию, которое маленький человек чувствовал в мире, глядя на снегиря или на ветки рябины среди зимнего дня. На рыжего соседского кота, боязливо намеревающегося выпрыгнуть из форточки на улицу, но никак… никак… пока не бухает разом на снег, скользнувши лапой по стеклу… И тогда в сердце просыпается жалость к тому мгновению, увиденному однажды, неповторимому. Его уже не вернуть. И себя, в пуховой шапке с брошкой и в валенках, уже не вернуть, как и мамы в лисьей шапке и дубленке с чудной вышивкой.

Есть маленькие камеи памяти. Прикасаясь к ним, вдруг узнаешь себя такой, какой ты себя не представляла… Эта щемящая тоска так невыносима, что хочется тут же отвернуться, прекратить это ослепительное откровение. Забыться. И наши дни проходят в забвении того, что так больно возвращать. Такая боль прорвалась ко мне в сегодняшнем сне: кто-то, неизвестный мне, пытался убить моего Леву, подбрасывал ему отравленные игрушки. Я проснулась в ужасе, думая о том, как это было бы неотвратимо в нашем доме без замков на дверях, если бы кто в самом деле задумал вторгнуться таким ужасным образом в нашу жизнь. Ужас и боль: отнимают, убивают моего малыша… И сегодня мне захотелось снова родить ребенка. Тут какие-то опущенные звенья, но мне лень их восстанавливать, в погоне за герметичной логикой боюсь подменить что-то основное.

Состояние протеста, сопротивления — и состояние любви, непротивления. На Западе все сейчас проникнуто протестом. В России возникает протестное движение, и оно необходимо. Но ведь есть в этом мире место и кротости? Только оно совсем не то, о котором учили нас священнослужители. Уже в детстве у меня было острое чувство несправедливости, потребность на нее ответить. И, может быть, там я вкусила гнев, слишком хорошо узнала это чувство. И в отрочестве. Я привыкла хоронить в себе этот гнев, я им отравлена… Он мешает мне общаться с людьми. Я постоянно пытаюсь выразить свой протест. Но ни один подлинный голос в искусстве не был сформирован одним отрицанием… В моих фотографиях, в моей художественной прозе главенствует совсем другое, совсем другие чувства. Это памятливость любви и трепетное, проникновенное созерцание. Чувство уюта, покоя и целостности. Мне хочется показать терпение в работе. Показать, например, вышивкой, как можно много дней простоять в созерцании простой картины, простой вещи. Передать эту неподвижность, красоту неподвижности. Красоту молчания перед чем-то. Проповедь иконы и доказательство: совсем разные вещи. Почему мне близки иконы? Не знаю, но это так. Меня завораживают архангелы.

Я боюсь, что у меня отнимут мое. Самое сокровенное и дорогое отнимут, поругают, растопчут. И я все отнекиваюсь, открещиваюсь от того, что ‘мое’, из страха, что когда будет мое, придут и отнимут. Как я скучала по маме на Кавказе. Как невыносимо больно было в больнице, когда она поворачивалась ко мне спиной и шла… В дубленке, в лисьей шапке, и мне было так больно, словно я ее уже никогда не увижу. Это было так невыносимо, так бездонно жалостно… Боль потери, страх потери. Вот мое настоящее чувство. Боль конечности всего. Боль хрупкости всего. … Я привыкла жить в обнимку с книгой, но мне не хватает живого тепла. И в словах я могу это тепло воспринять только на родном языке. Но кто теперь скажет мне их?

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s